Днём Шаляпин дал бесплатный концерт в Петроградской филармонии, а уже вечером поднялся на борт корабля «Oberbürgermeister Hakken» и отплыл в Германию.
Он просил разрешения на выезд под предлогом лечения и непродолжительных гастролей, но понимал, что возвращаться не собирается: разногласия с новой властью были слишком велики. Первым в Советской России он получил звание Народного артиста, которое позже лишили (1927).
Следующие шестнадцать лет принесли ему ошеломительный успех на самых престижных сценах мира, свободу и достаток. О становлении решения об эмиграции и своих переживаниях он подробно рассказал в мемуарах «Маска и Душа».
Роль человека в жизни всегда сложнее любой роли, которую можно только себе вообразить на театре… А цари? Надо уметь играть царя
Не понял атмосферы — провалился
Горит Империя
Все сразу, как будто этого момента всю жизнь только и ждали, надели красные ленточки. Решительно все исты: символисты, кубисты, артисты и даже монархисты. Не скрою, надел и я
Временное правительство свергнуто… О людях, ставших с ночи на утро властителями России, я имел весьма слабое понятие. В частности, я не знал, что такое Ленин. Мне вообще кажется, что исторические «фигуры» складываются либо тогда, когда их везут на эшафот, либо тогда, когда они посылают на эшафот других людей.
Первое страшное потрясение. В госпитале зверским образом матросами убиты «враги народа» — больные Кокошкин и Шингарев, арестованные министры Временного правительства, лучшие представители либеральной интеллигенции… Потрясённый Горький предложил мне пойти с ним хлопотать об освобождении других арестованных…
Увидев меня, Ш. пригласил меня в ложу выпить с ним чашку чаю:
— По‑настоящему вас, актеров, надо уничтожать.
— Почему же? — спросил я.
— А потому, что вы способны размягчить сердце революционера, а оно должно быть твердо как сталь.
— А для чего оно должно быть твердо как сталь?
— Чтоб рука его не дрогнула, если нужно уничтожить врага
Молодые солдаты с ружьями и штыками пришли с распоряжением об обыске; Шаляпин отнёсся к этому с некоторой иронией, но напряжение росло. Жена — Мария Валентиновна — всё настойчивее нашёптывала: нужно бежать, иначе могут забрать и их.
В Мариинском театре объявили о решении пересылать костюмы и декорации в провинцию для «просвещения народа», и Шаляпин резко восстал против этого подхода к театральному наследию столицы.
Первая заграничная поездка дала ему надежду на более свободную и спокойную жизнь; вторая укрепила решимость уехать: за границей он мог жить независимо, не отчитываясь перед кем бы то ни было. «На чужбине», как писал он, духовно западный мир был ему близок и дорог.
