После начала массовых блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти стали слышать критику даже от тех, кто прежде предпочитал молчать. Многие впервые с начала полномасштабной войны России против Украины задумались об эмиграции. Политологи все чаще говорят о том, что режим подошел к черте внутреннего раскола: жесткая линия силовых структур вступает в противоречие с интересами технократов и части политической элиты.
Крушение привычного цифрового порядка
Поводов считать, что у системы назрели серьезные проблемы, накопилось много. Общество давно привыкло к постоянному расширению запретов, но в последние недели скорость ужесточения резко возросла, а новые меры все чаще затрагивают повседневную жизнь каждого человека.
За два десятилетия в России сложилась довольно эффективная цифровая инфраструктура: при всей жесткости государственного контроля она позволяла быстро и удобно получать множество услуг и товаров. Военные ограничения сначала почти не затронули бытовой цифровой комфорт: заблокированные Facebook и X* не были по‑настоящему массовыми, Instagram* продолжили использовать через VPN, а аудитория мессенджеров просто мигрировала с одного сервиса на другой.
Но за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала — затяжные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram и попытка загнать пользователей в государственный мессенджер MAX, теперь под удар попали и VPN. Телевидение пытается убеждать зрителей в пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но для общества, давно встроенного в онлайн‑реальность, такие лозунги звучат неубедительно.
Политические последствия происходящего до конца не понимают даже внутри самой власти. Курс на закручивание «цифровых гаек» реализуется в необычных условиях: инициатива исходит от ФСБ, политического сопровождения у этой кампании почти нет, а многие исполнители в профильных ведомствах сами скептически относятся к новым запретам. Над всей конструкцией — Владимир Путин, который плохо ориентируется в тонкостях цифровой сферы, но в целом одобряет ужесточение, не вдаваясь в детали.
В итоге наступление на интернет сталкивается с пассивным сопротивлением и осторожным саботажем на низших уровнях власти, с открытой критикой даже со стороны лоялистов и с нарастающим раздражением бизнеса. Оно порой переходит в откровенную панику: регулярные и масштабные сбои приводят к тому, что вчерашние рутинные действия — например, оплата картой — внезапно оказываются невозможными.
Кто именно виноват в этих срывах, еще предстоит разбираться, но для обычного человека картина выглядит однозначно: интернет работает нестабильно, файлы и видео не отправляются, связи нет, VPN постоянно «падает», банковской картой нельзя оплатить покупку, а деньги бывает сложно снять. Сбои устраняют, но чувство тревоги и неуверенности закрепляется.
Выборы под знаком сбоев
Все это происходит за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос о том, добьется ли власть нужного ей результата, в Кремле не вызывает сомнений. Но есть другая проблема: как провести голосование без технических провалов и вспышек раздражения, когда информационная повестка ускользает из‑под контроля, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений находятся в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении мессенджера MAX и финансово, и политически. При этом они привыкли к автономности Telegram, к сложившимся там сетям влияния и годами вырабатывавшимся неформальным правилам игры. Сегодня именно через Telegram проходит почти вся электоральная и информационная коммуникация.
MAX, напротив, практически прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и информационная деятельность внутри него, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических менеджеров переход на госмессенджер означает не просто более тесную координацию с ФСБ, но и резкий рост собственной уязвимости перед силовиками.
Безопасность ценой безопасности
Тот факт, что силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, новостью не является. Однако за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. И внутри этого блока заметно недовольство тем, как именно спецслужбы ведут борьбу с «опасными» интернет‑сервисами.
Кураторы внутренней политики раздражены усиливающейся непредсказуемостью и тем, что их возможности влиять на развитие событий сокращаются. Решения, которые определяют отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность вносит и отсутствие ясности в военных планах Кремля в Украине, а также в его дипломатических маневрах.
Как готовиться к выборам, если очередной сбой связи в любой момент может резко изменить общественные настроения? Как строить кампанию, когда непонятно, будет ли голосование проходить на фоне относительного затишья или при обострении боевых действий? В таких условиях центр тяжести неизбежно смещается в сторону прямого административного давления, а идеология и нарративы отходят на второй план. Это ослабляет позиции тех, кто специализируется именно на политическом управлении и пропаганде.
Война дала силовикам удобный повод продавливать нужные им решения под широчайшим предлогом «обеспечения безопасности». Но чем дальше заходит этот курс, тем больше он вступает в противоречие с более конкретной безопасностью — людей и институтов. Защита абстрактных интересов государства происходит за счет безопасности жителей приграничных регионов, бизнеса и бюрократии.
Ради цифрового контроля жертвуют жизнями тех, кто вовремя не получает оповещение об обстреле в мессенджере, интересами военных, испытывающих проблемы со связью, и мелких предпринимателей, которые не могут выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных выборов отодвигается на второй план — перед планом установить как можно более полный контроль над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные части самой власти начинают чувствовать себя менее защищенными из‑за того, что государство все шире вмешивается в цифровое пространство. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента эволюционирует в сторону пассивного попустительства.
Публичные высказывания Путина ясно показывают, что спецслужбы получили «зеленый свет» на новые запреты, но одновременно подчеркивают, насколько президент далек от реальных нюансов цифровой сферы и не стремится в них вникать.
Кто кого: силовики, технократы и «стареющий арбитр»
При этом положение ФСБ нельзя назвать безоблачным. При всем доминировании силовиков политический режим формально сохраняет довоенную институциональную форму. В нем по‑прежнему есть влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и внутриполитический блок, расширивший свое влияние за пределы России после перераспределения полномочий в отношении «украинского досье». Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их явного одобрения и нередко вопреки их интересам.
Возникает вопрос: кто в итоге подчинит себе систему. Расширение цифровых репрессий и сопротивление элит толкают ФСБ к еще более жестким шагам и подталкивают к ускоренной перестройке институтов под нужды силовиков. Ответом на публичное недовольство лоялистов могут стать новые показательные наказания и чистки.
Дальше многое будет зависеть от того, приведет ли усиление давления к росту внутриэлитного сопротивления — и смогут ли силовики с ним справиться. Неопределенность подогревает ощущение старения Путина, который, по мнению многих участников системы, не знает, как завершить войну и как добиться победы, теряет связь с реальностью и не желает вмешиваться в действия «профессионалов».
Главное преимущество Путина заключалось в ощущении его силы. Ослабевший лидер оказывается не нужен никому, в том числе силовым структурам. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране вступает в активную фазу, а интернет и цифровой контроль становятся одним из ключевых полей этого противостояния.
