«Интернет — часть нашей жизни». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Сильнее всего нынешние ограничения в российском интернете ощущают на себе подростки. По данным опроса Russian Field среди тысячи респондентов 14–17 лет, блокировки вызывают «гнев» почти у половины опрошенных и доводят до слез заметную часть подростков. Для них сеть — это и общение, и развлечения, и важная часть учебного процесса. Подростки из разных регионов России рассказали, как изменилась их повседневная жизнь после введения «белых списков», периодических отключений мобильного интернета и ограничения доступа к международным сервисам.

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от неизвестности — непонятно, что еще окажется недоступным и к чему это приведет дальше. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для молодого поколения. Вводя ограничения, они подрывают собственный авторитет в глазах подростков.

Блокировки напрямую влияют на мою жизнь. Когда появляются сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице перестает работать — с кем‑то связаться бывает просто невозможно. Я пользуюсь приложением Telega, но на устройствах Apple такие аккаунты помечаются как потенциально опасные, это немного пугает. Тем не менее продолжаю им пользоваться, потому что оно хоть как‑то работает на улице.

Постоянно приходится включать и выключать VPN: сначала — чтобы открыть TikTok, потом отключить, чтобы зайти во VK, затем снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение очень утомляет. К тому же под блокировки попадают и сами VPN‑сервисы, приходится все время искать новые.

Сильно мешают и ограничения на другие платформы, в первую очередь на YouTube. Я на нем выросла, это был основной источник информации. Когда доступ начали замедлять, было ощущение, будто пытаются отнять важную часть моей жизни. Но я все равно продолжаю получать информацию с YouTube и из телеграм‑каналов.

Проблемы есть и с музыкальными сервисами. Речь не только о блокировке приложений, но и об исчезновении отдельных треков из‑за законодательства: многое просто пропадает, приходится искать аналоги на других платформах. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», сейчас часто вынуждена переходить на SoundCloud или придумывать, как оплатить Spotify.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. Это особенно заметно, когда работают только сайты из «белых списков». Однажды у меня даже не открывался сайт «Решу ЕГЭ».

Очень обидно было, когда перестал нормально работать Roblox. Многие не понимали, как теперь туда заходить. Для меня это был важный способ социализации — именно там я нашла друзей. После блокировки пришлось общаться уже через мессенджеры, а сам Roblox работает плохо даже с VPN.

При этом я не могу сказать, что полностью лишена доступа к информации: в целом нужный контент пока удается находить. Нет ощущения, что медиаполе стало совсем закрытым. Напротив, кажется, что в TikTok и Instagram появилось даже больше взаимодействия с пользователями из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был замкнут сам на себе, то сейчас я часто вижу ролики, например, из Франции или Нидерландов. Возможно, потому что люди стали чаще искать и смотреть зарубежный контент. Сначала было взаимное непонимание, а теперь заметно больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.

Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем общаться, если однажды заблокируют буквально все — доходило до идей вроде переписки через Pinterest. Старшему поколению проще смириться с ограничениями и перейти в доступный сервис, чем осваивать обходные пути.

Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Об этом можно говорить, делиться мнениями, но решиться на реальные действия — другой уровень. Появляется страх за собственную безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, ощущение опасности не такое острое.

В школе нас пока не заставляют переходить в «Макс», но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды мне уже пришлось устанавливать это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: я указала чужую фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после проверки все удалила. Если в будущем без «Макса» не обойтись, постараюсь свести к минимуму персональные данные внутри приложения. Ощущение небезопасности там сильное — в том числе из‑за разговоров о возможной слежке.

Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки снимут, но то, что происходит сейчас, скорее говорит об обратном. Постоянно обсуждаются новые ограничения, возможная тотальная блокировка VPN. Кажется, что находить обходные пути будет все труднее. В таком случае, вероятно, придется чаще общаться во VK или по обычным сообщениям, экспериментировать с другими приложениями. Это будет непривычно, но адаптироваться, думаю, получится.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за событиями в мире и читать разные медиа. Смотрю, например, проекты о современных событиях и исторические программы, люблю познавательный контент. Кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: есть сферы журналистики, не связанные напрямую с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть чувство привязанности к своей стране. Наверное, задумалась бы о переезде только в случае какого‑то глобального конфликта или кардинальных изменений. Сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней адаптироваться. И для меня важно, что у меня появилась возможность об этом рассказать — обычно такой возможности нет.

Сейчас телеграм — центр всей жизни. Там у меня и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета: почти все уже научились обходить блокировки — школьники, учителя, родители. Это стало обычной рутиной. Я даже думал развернуть собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока так и не сделал.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится сначала подключать один сервер, затем другой. Потом нужно зайти в банковское приложение — а оно отказывается работать при включенном VPN, и приходится все отключать. В итоге ты все время дергаешься, переключая настройки.

С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день, и в эти моменты недоступен электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы еще обсуждаем его в школьных чатах в телеграме и там же смотрим расписание. Когда мессенджер работает через раз, сделать это становится сложно. В итоге легко получить плохую оценку только потому, что не узнал задание.

Самое абсурдное для меня — то, как официально объясняют блокировки. Говорят, что все ради борьбы с мошенниками и для безопасности. Но потом в новостях пишут, что мошенники прекрасно действуют в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем тогда реальный смысл ограничений. Я слышал и высказывания местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому не будет свободного интернета». Такие слова очень напрягают.

С одной стороны, к происходящему постепенно привыкаешь и начинаешь относиться с безразличием. С другой — временами все равно ужасно раздражает необходимость включать кучу всего — VPN, прокси — только чтобы написать кому‑то сообщение или зайти в игру.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас по сути отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас связаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты чувствуешь не просто неудобство, а настоящую изоляцию.

О призывах выйти на акции против блокировок 29 марта я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, многие испугались, и в итоге ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, обходят блокировки, играют, общаются, живут онлайн. Им не до политики. В целом есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу как‑то поступить в вуз. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорологию, просто потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но тревожно, что из‑за льгот и квот для родственников участников СВО можно не пройти по конкурсу. После учебы хочу работать и зарабатывать, но, вероятно, не по специальности — планирую идти в бизнес, используя личные связи.

Раньше я думал о переезде — например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь, потому что это проще и дешевле. Но в целом, скорее всего, останусь в России: здесь привычный язык, знакомые люди, понятные правила. За границей адаптироваться намного сложнее. Наверное, всерьез задумался бы об отъезде только в случае прямых ограничений лично для меня — например, если бы меня объявили «иноагентом» или что‑то в этом роде.

За последний год в стране, на мой взгляд, стало хуже — и дальше, похоже, будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — сверху или снизу — все продолжится в том же духе. Люди вроде недовольны, обсуждают это, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем просто очень страшно.

Если представить, что однажды перестанут работать все VPN и любые обходы, это радикально изменит мою жизнь. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, как ни грустно, и к этому, вероятно, тоже со временем привыкнем.

Телеграм и другие сервисы давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимальный набор, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда ради входа в привычные приложения нужно что‑то включать и переключать, особенно когда ты не дома.

В эмоциональном плане происходящее в первую очередь раздражает, но еще и вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с людьми из других стран. Когда они начинают спрашивать о ситуации в России и о проблемах с интернетом, становится странно от мысли, что для них VPN — абстрактное понятие, а у нас его приходится включать почти для каждого приложения.

За последний год все заметно ухудшилось. Особенно это стало ясно, когда начали отключать мобильный интернет на улице. В такие моменты не работают не только отдельные приложения — не работает вообще ничего: выходишь из дома, и у тебя просто нет связи. На повседневные дела уходит гораздо больше времени. Не всегда удается подключиться с первого раза: приходится переходить во VK или в другие соцсети, но там есть далеко не все, с кем я обычно общаюсь в телеграме. В итоге, как только выхожу из дома, наше общение часто просто обрывается.

Обходные инструменты — VPN, прокси и прочее — работают нестабильно. Иногда есть буквально одна свободная минутка, чтобы что‑то сделать, запускаешь подключение — а оно не работает ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки.

Подключение VPN уже превратилось в автоматическое действие. На телефоне его можно включить парой нажатий, не заходя в само приложение, и я уже даже не замечаю, как это делаю. Для телеграма дополнительно использую прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них откликается, если не подключается — отключаю и перехожу к VPN.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars, и ее тоже отключили. На айфоне я специально настроила DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки сильно мешают учебе. На YouTube — множество обучающих видео. Я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам и часто включаю лекции, в том числе фоном. Обычно делаю это с планшета, но там все либо очень долго грузится, либо не открывается совсем. Вместо того чтобы думать об учебе, приходится думать о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах вроде RuTube того контента, который мне нужен, просто нет.

Для отдыха я тоже в основном смотрю YouTube — блоги, в том числе про путешествия. Люблю американский хоккей. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Сейчас появились люди, которые перехватывают трансляции и переводят их на русский, так что смотреть стало чуть проще, хоть и с задержкой.

В целом подростки в обходе блокировок разбираются лучше взрослых, но многое зависит от человека и от того, насколько ему это нужно. Людям старшего возраста иногда сложно даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и VPN — тем более. Мои родители не горят желанием разбираться, мама просто просит меня все настроить. Среди ровесников уже все знают, как включать и настраивать сервисы обхода. Кто‑то программирует и пишет себе собственные решения, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые часто не готовы тратить силы ради информации и просят помощи у детей.

Если завтра перестанет работать вообще все, это радикально изменит мою жизнь — звучит как страшный сон. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми, если связь полностью оборвется. Еще можно как‑то наладить контакт с кем‑то из Казахстана, но как быть с друзьями из Англии или других дальних стран?

Станет ли в будущем сложнее обходить блокировки, сказать трудно. С одной стороны, могут запретить еще больше, и тогда, конечно, будет тяжелее. С другой — всегда появляются новые способы. Раньше почти никто не задумывался о прокси, а теперь они используются массово. Главное — чтобы нашелся тот, кто придумает, как обойти очередные ограничения.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мое окружение к участию не готовы. Нам еще здесь учиться, кто‑то собирается жить в России всю жизнь. Страшно, что один выход на улицу может закрыть множество возможностей. Особенно, когда видишь истории людей примерно твоего возраста, которые после участия в акциях вынуждены уезжать и начинать все с нуля в другой стране. Есть еще и ответственность перед семьей — от нее никуда не деться.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хотела бы закончить здесь. Жить в другой стране хотелось с детства: я изучала языки, мне всегда было интересно, каково это — «жить по‑другому».

Хотелось бы, чтобы в России изменилось отношение к интернету и в целом изменилась ситуация. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их близкие.

В официальных заявлениях часто говорят о каких‑то «внешних причинах» отключений интернета, но по тому, какие именно ресурсы оказываются заблокированы, становится ясно: речь скорее о попытке ограничить обсуждение проблем. Иногда я сижу и думаю: как же все плохо. Мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, куда дальше двигаться. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубиной почтой? Потом возвращаю себя к мысли, что когда‑нибудь все это все‑таки должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов: один за другим перестают работать. Когда выходишь на улицу и хочешь послушать музыку, выясняется, что некоторых треков в российском сервисе просто нет. Чтобы включить их, приходится поднимать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за этих сложностей я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот путь элементарно лень.

С общением, к счастью, пока не все так плохо. С некоторыми знакомыми мы переписываемся во VK — раньше я почти не пользовалась этой соцсетью, потому что не застала ее «золотой век». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда заходишь, в ленте всплывает странный контент, в том числе шокирующие видео.

Учеба тоже страдает. Когда на уроках литературы мы работаем с текстами, онлайн‑книги часто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что сильно замедляет процесс. Доступ к некоторым учебным материалам стал намного сложнее.

Особенно сильно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели нередко проводили дополнительные уроки с учениками через телеграм, просто так, бесплатно. В какой‑то момент эта система рухнула: занятия срывались, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз — новое приложение, какие‑то малоизвестные мессенджеры. В итоге у нас теперь по несколько чатов одновременно: в телеграме, WhatsApp и VK. И ты сидишь и перебираешь, что из этого сейчас вообще работает, чтобы просто спросить домашку или уточнить, состоится ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила список литературы, но большинство книг не смогла найти. Это зарубежные теоретики XX века, их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в другом нормальном легальном доступе. Иногда удается купить бумажные экземпляры на маркетплейсах, но по завышенным ценам. Недавно узнала, что из продажи могут убрать книги Фредрика Бакмана, а я как раз хотела познакомиться с современной зарубежной прозой. В итоге не понимаешь, успеешь купить или нет.

В свободное время я в основном смотрю YouTube — стендап‑комиков и других авторов. У многих сейчас будто два пути: либо они получают статус «иноагента», либо уходят на отечественные видеоплатформы. Последние я принципиально не смотрю, поэтому те, кто полностью туда переехал, для меня просто исчезли.

У моих ровесников с обходом блокировок проблем почти нет. Кажется, что подростки помладше разбираются еще лучше. Когда в 2022‑м ограничили TikTok, нужно было ставить модифицированные версии приложения — младшие школьники спокойно с этим справлялись. Мы, в свою очередь, часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, что нажимать. Им тяжело, им нужно все показывать буквально по шагам.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, потом он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе, потому что не смогла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я перешла к более радикальным мерам: меняла регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес. Скачивала новые VPN — они тоже какое‑то время работали, а потом «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями; пока она держится, но серверы приходится менять постоянно.

Самое неприятное — постоянное ощущение, что для элементарных вещей нужно быть в напряжении. Несколько лет назад я не могла представить, что телефон в любой момент может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, как быть. Контент, доступ к которому появляется именно благодаря обходу блокировок, занимает огромную часть моей жизни. И это касается не только подростков, а вообще всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком замкнутом мире — дом, учеба и все.

Если же все‑таки дойдет до полной блокировки, скорее всего, большинство окончательно уйдет во VK. Очень не хочется, чтобы пришлось массово переходить в «Макс» — это воспринимается как крайняя точка.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Помню, преподавательница говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные призывы могут использоваться силовыми структурами как способ «отметить» тех, кто выйдет. В моем окружении почти все — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не хочет участвовать. Я тоже вряд ли бы решилась — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. Каждый день слышу недовольство людей, но кажется, что они настолько привыкли ко всему этому, что уже не верят в возможность изменений через протест.

Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять либералы», «слишком „woke“» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, откуда это идет: влияние семьи или усталость, которая превращается в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но нечасто — вижу, что многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне неубедительными. Грустно от ощущения, что людям навязали определенные взгляды, и они больше не хотят, а иногда и не могут увидеть, как все устроено на самом деле.

Про будущее думать очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, одной школе, среди одних и тех же людей. Постоянно думаю: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых не всегда помогает — они росли в другое время и сами часто не знают, что сказать сейчас.

Об учебе за границей я думаю каждый день. Дело не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, признание людей «иноагентами», отмена концертов. Кажется, что тебе не дают видеть полную картину, что‑то скрывают. В то же время трудно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это романтизация и «там хорошо просто потому, что нас там нет».

Помню, как в 2022 году я ругалась почти со всеми в чатах, переживая из‑за происходящего. Тогда казалось, что никто этого — войны и всего вокруг — не хочет, так же как и я. Сейчас, после множества разговоров, понимаю, что это не так. И это ощущение все сильнее перевешивает то, что я люблю здесь, в этой стране.

Тот факт, что нужно постоянно использовать VPN, уже не вызывает сильных эмоций — все это продолжается давно и воспринимается как обычная часть жизни. Но в повседневных делах это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его приходится каждый раз включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские — наоборот, не работают с включенным VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Хотя недавно на информатике я списывал: закинул задание в ChatGPT, он ответил, а потом перестал работать и не успел выдать код, потому что отключился VPN. Я просто открыл другой сервис с нейросетью, который работал без обхода. Иногда не удается связаться с репетиторами, но иногда я этим даже пользуюсь — делаю вид, что телеграм не работает, и игнорирую сообщения.

Помимо нейросетей и телеграма, мне часто нужен YouTube — и для учебы, и ради сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать фильмы Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю видео не на YouTube, а на «VK Видео» или нахожу что‑то через поиск в браузере на других платформах. Периодически захожу в Instagram и TikTok. Читаю мало, но если читаю, то чаще всего бумажные книги или электронные версии в российских сервисах.

Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг, например, установил приложение‑клон телеграма, которое работает без VPN, но сам я его не пробовал.

Кажется, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Кто‑то общается с друзьями, живущими за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на платформах, которые официально ограничены. Навык пользоваться VPN есть практически у всех: без него к половине сайтов и сервисов просто не зайти. Разве что можно поиграть в какие‑нибудь локальные игры без обхода.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно мелькала новость, что блокировку телеграма могут немного ослабить из‑за недовольства людей. Мне кажется, это не та соцсеть, которая прямо «подрывает государственные ценности».

О митингах против блокировок я не слышал, и мои друзья, кажется, тоже. Думаю, я бы все равно не пошел. Во‑первых, меня вряд ли отпустили бы родители. Во‑вторых, мне это не так интересно, а мой личный голос я не воспринимаю как что‑то решающее. Странно выходить на митинг только из‑за телеграма, когда есть более серьезные проблемы, хотя, возможно, когда‑то надо с чего‑то начинать.

Политика в целом меня мало интересует. Я знаю, что принято считать: если не интересуешься политикой, это плохо. Но мне всегда было все равно. Видео, где политики спорят, кричат, обзываются, устраивают скандалы, я не понимаю и не смотрю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде тотального контроля, но лично мне тема не близка. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и именно раздел про политику дается хуже всего.

В будущем хочу заняться бизнесом — решил это еще в детстве, смотря на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас хорошо или плохо с бизнесом в России, я пока глубоко не разбирался. Думаю, многое зависит от ниши: где‑то конкуренция уже очень высокая.

Блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Где‑то это может даже помочь: если ограничивают крупные зарубежные платформы и бренды, для местных компаний появляется больше пространства. Вопрос только в том, удастся ли этим воспользоваться.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, тяжело. Когда каждый день живешь с мыслью, что в любой момент твой бизнес может просто исчезнуть из‑за очередной блокировки, это совсем не похоже на стабильность.

О переезде я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, иногда казалось, что там в чем‑то отстают от Москвы: у нас можно заказать что‑то ночью, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. К тому же за рубежом другой менталитет, другие люди, а здесь я родился и вырос, здесь знакомые и родственники. И просто нравится сам город — кажется красивее многих мест, куда я ездил. Поэтому жить где‑то еще мне не особо хочется.

Серьезно интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, во время акций протеста. Старший брат много рассказывал, объяснял, я стала следить за новостями. Потом началась война, и поток тяжелых, абсурдных, шокирующих новостей стал таким, что я поняла: если продолжу все это читать в прежнем режиме, просто выгорю. В тот же период у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Эмоционально реагировать на действия государства я перестала примерно два года назад — тогда у меня случилось большое выгорание, и я ушла в своего рода «затворничество» в политическом смысле.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех. С одной стороны, это было ожидаемо, с другой — все равно выглядит как полный абсурд. Смотрю на происходящее с разочарованием и даже презрением. Мне 17, и я человек, который буквально вырос в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся повседневная жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно ограничивают: телеграм, YouTube, Discord. Нормальных аналогов у них нет. Заблокирован даже крупный шахматный сайт — это всего лишь шахматы!

Последние несколько лет телеграмом пользуются абсолютно все вокруг — родители, бабушка. Старший брат живет в Европе, и раньше мы общались с ним по телеграму и WhatsApp, а теперь приходится искать обходные пути: устанавливать прокси, моды, настраивать DNS‑серверы. При этом есть понимание, что такие решения тоже собирают и передают данные, но на фоне недоверия к официальным отечественным платформам они все равно кажутся менее опасными.

Раньше я вообще не знала, что такое VPN, прокси или DNS‑настройки. Сейчас это стало привычкой: включать, выключать, переключать, почти не задумываясь. На ноутбуке у меня установлена специальная программа, которая направляет трафик YouTube и Discord в обход ограничений.

Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Раньше чат класса был в телеграме, теперь он переехал во VK. С репетиторами мы созванивались в Discord, потом это стало невозможно, пришлось искать альтернативу. Zoom еще как‑то работает, а вот «Яндекс Телемост» сильно лагает, вести занятия там практически невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций, и я какое‑то время вообще не понимала, как продолжать учебные проекты. Сейчас перешла на Google Презентации.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента потребляю меньше. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться, — для этого нужно отдельное обходное приложение. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube, используя программу для доступа. Даже для того чтобы поиграть в Brawl Stars, приходится включать VPN.

Фактически все мои ровесники умеют обходить блокировки — это уже воспринимается как часть базовой цифровой грамотности, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Постепенно начинают разбираться и родители, но многим взрослым банально лень. Им проще смириться с ограничениями и использовать не самые удобные аналоги.

Я сомневаюсь, что государство остановится на том, что уже сделано. Еще слишком много западных сервисов теоретически можно заблокировать. Со стороны кажется, будто все делается для того, чтобы максимально усложнить жизнь гражданам. Не знаю, главная ли это цель, но выглядит именно так, будто кто‑то вошел во вкус.

О движении «Алый лебедь», которое призывало выходить на протесты против блокировок, я слышала, но лично ему доверяю мало. Говорилось, что митинги якобы согласованы, а потом выяснилось, что это не так. На этом фоне, правда, появились другие активисты, которые действительно пытались согласовать акции, и это, на мой взгляд, важно.

Мы с друзьями собирались пойти на акцию 29 марта, но в итоге началась путаница с переносами дат и мест, и мероприятие так и не состоялось. В целом у меня большие сомнения, что массовые митинги сейчас вообще возможно согласовать. Но даже сами попытки уже кажутся значимыми. Если бы все было организовано прозрачно и безопасно, мы бы всерьез думали об участии.

Мои взгляды можно назвать либеральными, такого же мнения придерживаются мой молодой человек и большинство друзей. Это не только интерес, но и желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг ничего не изменит, все равно хочется показать свою гражданскую позицию.

Честно говоря, будущего в России я пока не вижу. Очень люблю страну, культуру, язык, обычаи — почти все, кроме политической системы. Но понимаю, что при нынешнем курсе мне будет сложно построить здесь жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за привязанности к родине. Одна я в любом случае ничего не изменю, а многие люди, к сожалению, пассивны — и это тоже понятно, учитывая риски. Уличные акции здесь — не то же самое, что в Европе.

Планирую уехать учиться в магистратуру в Европу и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь навсегда. Чтобы захотелось вернуться, нужно прежде всего изменение власти и политического курса. Полным тоталитаризмом происходящее я бы не назвала, но мы явно движемся в этом направлении.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице и думать, что кто‑то решит: мы «что‑то пропагандируем». Все это очень бьет по психическому здоровью, которое и так далекое от идеала.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя уже сейчас нужно думать о будущем. Я в моральном отчаянии и не чувствую безопасности в этой стране. Хотелось бы уехать, но такой возможности нет — и иногда кажется, что проще выйти с плакатом и сесть в тюрьму. Стараюсь отгонять эти мысли. Больше всего надеюсь, что что‑то все‑таки изменится и люди начнут искать и читать достоверную информацию. Я хочу этому по‑своему способствовать.

Мне нет и 25 лет, я живу далеко от фронта, но происходящее все равно сильно изменило мою повседневную жизнь. С начала этого года давление на частную сферу только растет, и видно, как это влияет даже на тех, кто раньше оставался в стороне. Многие, кто раньше молчал, сейчас хотя бы на кухне обсуждают происходящее и задумываются о будущем.

Подростки, выросшие в России за последние несколько лет, одновременно учатся и жить в новой реальности с блокировками, и строить какие‑то планы — поступать в вузы, выбирать профессию, думать о переезде или, наоборот, об осознанном решении остаться. Для большинства из них умение обходить запреты в сети стало таким же базовым, как использование мессенджеров и поисковиков. Но почти все говорят об одном и том же чувстве — страхе оказаться окончательно отрезанными от внешнего мира и невозможности повлиять на происходящее.