Важно учитывать ещё один фактор, который помогает понять логику власти: личная и элитарная неприязнь к демократическим институтам, конкуренции и меритократии. Это не просто политический выбор — это часть идентичности правящего круга.
Ненавистная демократия
Ни сам президент, ни большинство его ближайшего окружения не прошли через состязательный электоральный путь. Их карьеры сложились в условиях административного продвижения и покровительства, а не в условиях конкурентных выборов — поэтому элементы демократии для них чужды и часто воспринимаются как угроза.
Элиты выстроены по принципам родственных связей и покровительства: связи и лояльность важнее публичных заслуг. Это делает демократию не просто непривлекательной, а опасной, поскольку подтачивает личное положение тех, кто у власти.
Личный опыт — служба в органах, карьера в позднесоветский и постсоветский период, затем быстрый подъём во властных структурах — сформировал практический подход: любая возможность упрочить позиции используется педантично, а институты, создающие альтернативную легитимность (конкуренция, свобода слова, независимые элиты), демонтируются.
Ненависть к демократии часто накладывается на недоверие к странам, где самоуправление и политическая конкуренция стали частью идентичности. Украина в этом отношении превратилась в ключевой объект тревог: она не вписалась в модель управляемой интеграции и сделала выбор в пользу европейской траектории.
Война воспринимается не только как стремление к восстановлению империи, но и как борьба против общества, которое, будучи близким по культуре и истории, сознательно отвернулось от авторитарной модели в пользу демократии. Для властей это выглядит как фундаментальная угроза.
При этом сама система оказывается менее эффективной, чем альтернативные модели управления: она способна имитировать атрибуты силы, но слабее в подготовке и управлении реальными вызовами, требующими компетентных и автономных элит.
Президент империи
Сходства с командами других стран, у которых были сильные администрации и амбициозные внешнеполитические проекты, действительно существуют. В качестве одной аналогии можно вспомнить команду США начала 2000‑х: многие её участники возвращались в политику после периодов отстранения и пытались завершить начатые ранее проекты.
Однако в развитых демократиях существуют институциональные барьеры и «множественность элит» — политические, экономические, военные и научные сообщества относительно автономны, и их взаимная интеграция ограничена. Это затрудняет превращение временной администрации в постоянную диктатуру.
Поэтому неудачи в отдельных военных или внешнеполитических проектах в демократических странах остаются эпизодами, тогда как в условиях авторитарного управления крупный провал может поставить под вопрос само существование той политической модели, которая сложилась с начала 1990‑х годов.
Путь текущего руководства — не просто становление чиновника или силовика; это путь человека, для которого прогресс и свободы воспринимаются как источник личных и политических опасностей. Из‑за этого режим стремится сделать окружающую реальность максимально контролируемой и «несовременной».
В долгосрочной перспективе такая стратегия обречена на столкновение с изменяющейся реальностью. Отказ принимать и адаптироваться к быстрым переменам несёт риски для страны: не обязательно трагические для отдельных фигур, но серьёзные и испытательные для общества и государственного устройства в целом.
